Франсиско Аяла

Инквизитор

Какое празднество! Какое ликование! Сколько музыки и фейерверка! Раввин еврейского квартала, муж добродетельнейший и ученый, познав наконец свет истины, склонял для крещения голову пред святой водой, и весь город праздновал торжество!

В тот незабвенный день, возблагодарив Господа Спасителя Нашего, уже в лоне Его Церкви, лишь об одном — но, увы, до самых глубин души — сокрушался бывший раввин: жена его, покойная Ребекка, не изведала благодати, ниспосланной ныне ему, единородной дочери их Марте и остальным родственникам, окрещенным совместно одной церемонией при больших торжествах. В сей достославный день то был терн в его венке, затаенная печаль, равно как и сомнительная (или более того — ужасающая!) участь его предков, просвещенной линии, почитаемой им в лице деда, отца, поколений людей набожных, ученых, достойных, но не сумевших по пришествии признать Спасителя и упорствовавших на протяжении веков в давнем и отвергнутом Законе.

Новообращенный вопрошал себя, за какие заслуги дарована его душе милость, в которой отказано было им, и каким предначертанием Провидения ныне, после без малого полутора тысяч лет неистовой, упорной, пагубной гордыни, предопределено было именно ему, здесь, в этом крошечном городке кастильского плоскогорья, ему одному из всего многочисленного рода и невзирая на примерное руководство над почитаемой синагогой, сделать этот вызывающий, но благодатный шаг, ведущий к спасению. Издавна, задолго еще до объявления об обращении, посвящал он многие, нескончаемые и несчетные, часы попыткам найти в богословии разгадку подобного жребия. Но тщетно. Не раз отвергал он, упрекая себя в гордыне, единственное лестное объяснение, приходившее на ум; размышления лишь укрепили его в мысли о том, что подобная милость налагала на него обязанности и предъявляла ему требования, соответствующие ее исключительному значению, и должна была

Салим Аюб

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДУХА

Утес, отсвечивающий стальным блеском, весь испещренный тенями и полутенями, с тремя деревцами дикого боярышника на вершине и пугающей чернотой провала пещерой был похож в отблесках последних лучей солнца на большую голову дракона или ужасного дэва. Два выступа на вершине - рога, черная дыра пещеры, окруженная острыми обломками камней, - словно пасть, усаженная окровавленными зубами. Из пасти дэва вылетал холодный ветер, вокруг лежали вповалку старые деревья со сломанными ветвями. Пейзаж напоминал поле сражения после великой битвы. Среди поблекшей и поникшей зелени кое-где краснели тюльпаны.

Фаридун поднял с земли высохшую ветвь можжевельника, погнул ее туда и сюда, пробуя на прочность и, переломив пополам, сделал себе посох. И затем бесстрашно устремился к черному отверстию в скале.

Внутренность пещеры была прохладной, влажной и пахла кислой плесенью. Запах прокисшего молока или гниющего от сырости дерева.

Пещера была темной, тьма пугала и казалась беспредельной. Густая завеса темноты чудилась осязаемой, словно черное шерстяное покрывало или глухая стена, вымазанная смолой. Фаридуну померещилось, что если он вытянет руки, то пальцы его упрутся во что-то твердое - тьма была настолько плотной, что даже огонь, казалось, не мог бы ее рассеять. Темень напоминала тяжелую, по ночному непроглядную завесу, за которой скрывался сказочный таинственный мир.

Фаридун вытянул перед собой руки, пытаясь что-либо нащупать. Но темнота, как и всегда, как и во всех пещерах, которые ему довелось видеть, была мягкой и неощутимой. Спустя мгновенье, луч фонарика, словно копье, проколол черную завесу и уперся в мокрое и темное тело камня.

Фаридун Содики - кандидат наук, высокий, худощавый, черноволосый и темнолицый молодой человек был спелеологом, в течение вот уже семи лет исследовавшим труднодоступные пещеры Пурахшопа. Его черные глаза, напоминающие глаза газели, смотрели с глубокой печалью. Смеялся или шу

Салим АЮБ

ЛЕСТНИЦА СТРАХА

Пустыня...

Бесплодная земля, безграничная, бесконечная, покрытая солончаками, безводная.

Высохшие реки, пустые берега.

Сожженные кусты.

На далеком горизонте плещет волнами мираж.

В голубом безбрежном океане радостно плывет корабль с парусами словно цветы.

Кажется, что в судне много пробоин и оно неизбежно потонет.

Меня преследует столб густого дыма. Словно веревка захлестывает шею. Стесняет дыхание. Душит крик.

Хватаюсь за голову.

И внезапно пробуждаюсь от боли.

Пробуждаюсь.

Меж сном и явью чувствую, как трепещет сердце. Не могу определить, что болит. Не знаю, где именно притаилась эта острая нестерпимая боль. Изнурительная боль давит так, что чудится, разорвусь на тысячу кусков. Но лучше разлететься на части, чем испытывать эту боль.

Ни сон, ни явь.

Корабль в этот миг словно проваливается в темную пасть океана. Или океан пересыхает и превращается в соленую пустыню, среди которой застрял корабль. И тут же доски его сгнили, рассохлись, рассыпались... Вместо корабля груда праха.

Душа вылетает из тела, взлетает под задымленный потолок, не давая открыть воспаленные глаза. Затем, распахнув форточку, внезапно исчезает.

Постепенно понимаю, что проснулся не от боли, а от страха. Это удивило меня. Захотел узнать, в чем причина испуга? Или это страх? От боли или страха я проснулся? Корабль, пустыня, мираж... Что было еще? Дым. Столб дыма. И еще высокая лестница.

Снова вытягиваюсь на постели. Устремляю взгляд на дымный потолок... Жжет веки. Хочу уснуть. Считаю: раз, два, три, че-ты-ре... п-я-т... Пятно. Пятна дыма. Петля и дыба. Виселица. Дым, который тянет меня на виселицу. Виселица, петля на которой - из дыма. Сон. Что-то настойчиво не хочет, чтобы я забыл о нем. Боль? Страх? Нет. Сои. Я словно снова вижу его. Я вижу этот сон наяву. Не знаю, сам ли я извлек его из склепа памяти, или он пришел ко мне, не. ж