Роман знаменитого японского писателя Юкио Мисимы (1925-1970) «Золотой Храм» основан на реальном событии. В 1950 году молодой монах сжег Храм в Киото. Под пером писателя эта история превращается в захватывающую притчу о великой и губительной силе красоты.
Перевод с японского и вступительная статья Григория Чхартишвили.
Юкио Мисима
Жажда любви
Перевод с японского А. Вялых
ГЛАВА I
На днях Эцуко прикупила в универмаге Ханкю две пары полушерстяных носков. Одну темно-синего цвета, а другую - коричневого. Простенькие, одноцветные носочки. Ради них ей пришлось проехать почти через весь Осака и выйти на последней станции Ханкю. Расплатившись за покупки, она тотчас отправилась в обратный путь, чтобы сесть на поезд и поехать домой. Ей было не до кино, даже ни до чашечки чая, не говоря уже о лёгком завтраке. Больше всего на свете Эцуко не выносила уличной сутолоки.
Если бы она решилась куда-нибудь пойти, то ей достаточно было бы спуститься по лестнице на станцию Умэда и на метро доехать до станции Синсайбаси или Дотонбори. Впрочем, стоит выйти из универмага и пересечь перекресток, как сразу же окажешься у линии морского прибоя, атакующего в часы прилива окраины мегаполиса под оглушительные выкрики подростков, расположившихся на обочине дороги и наперебой зазывающих прохожих почистить обувь.
Эцуко родилась и выросла в Токио, поэтому Осака был для нее чужим. Какой-то беспричинный страх охватывал ее в этом городе, населенном разношерстным людом: респектабельными коммерсантами, люмпенами, фабрикантами, биржевыми маклерами, уличными проститутками, наркоторговцами. служащими, мошенниками, банкирами, местными чиновниками, членами городского совета, певцами-сказителями "гидаю"1, содержанками, прижимистыми женами, журналистами, странствующими актерами, официантками, чистильщиками обуви, не они, не город порождал чувство страха в Эцуко, а, может быть, сама жизнь - та безграничная, переполненная обломками разных судеб, стихийная и грубая жизнь, обладающая свойством, словно море, неожиданно просветляться, приобретая голубовато-зеленый оттенок берлинской лазури.
Эцуко раскрыла сатиновую сумку для покупок и припрятала на самое дно носки. Вспышка молнии полыхнула в открытом окне. Вслед за молнией величественно прогремели раскаты грома. В магазине зад
Её высочество Аои
(из цикла "Современные пьесы для тетра Но")
Перевод с японского Лены Байбиковой
Действующие лица:
Яско Рокудзё
Хикару Вакабаяси
Аои - жена Хикару
Медсестра
Поздний вечер. Больничная палата. Чуть в глубине сцены стоит кровать Аои. Слева большое окно, тяжелые шторы задернуты. Справа - дверь. Аои спит.
Хикару (Необычайно красивый молодой человек. Прямо в плаще, как приехал, заходит в палату. Его сопровождает медсестра. Он опускает на пол дорожную сумку. Вполголоса обращается к сестре) : Как сладко она спит.
Медсестра: Спит, как младенец.
Хикару: Ничего, если я буду говорить погромче?
Медсестра: Ну, если не совсем громко, то ничего страшного. Снотворное уже действует.
Хикару (Подходит к кровати, всматривается в лицо Аои) : Она выглядит такой умиротворенной.
Медсестра: Да-да, сейчас ее ничто не беспокоит.
Хикару: Что значит "сейчас"?
Медсестра: Ну-у... Знаете, ближе к полуночи...
Хикару: Ее мучают кошмары?.. Скажите, она сильно страдает?
Медсестра: Ужасно!
Хикару: Боже мой... (наклоняется, читает больничную карточку, прикрепленную к кровати в изножьи Аои) ...Аои Вакабаяси. Госпитализирована 12-го числа, в двадцать один ноль-ноль... Ясно. (сестре) А я могу где-нибудь здесь переночевать?
Медсестра (Указывая направо несколько вглубь сцены) : Соседняя палата свободна.
Хикару: А там постелено?
Медсестра: Да, все уже готово для сна. Вы прямо сейчас хотите лечь?
Хикару: Нет, чуть погодя. (Садится на стул, закуривает) ...Вот ведь бывает - срочная командировка, работа в самом разгаре и тут я узнаю о ее болезни. Все вокруг твердят "не волнуйся", "у нее нет ничего серьезного". Но разве человека могут положить в больницу, если у него ничего серьезного?..
Медсестра: А у вашей жены в прошлом уже бывали подобные приступы?
Хикару: Ну, вообще-то это уже не первый случай... Просто так получилось, что на этот раз я был в отъезде по работе - деловая поездка, сами понимаете. Мне пришлось все в спешке заканчивать, и вот наконец-то сегодня утром я смог выехать обратно... Издалека все выглядит намного страшнее, и я очень волновался.
Медсестра: Ах, как вы правы.
в этот момент глухо, с легким потрескиванием звонит телефон, который стоит на тумбочке возле кровати
Хикару (снимает трубку, прикладывает ее к уху) : Ни звука.
Медсестра: Он всегда звонит именно в это время...
Хикару: По-моему, он сломан. Собственно говоря, что вообще делает телефон в больничной палате?
Медсестра: В нашей больнице в каждом помещении установлен телефонный аппарат.
Хикару: И часто находятся желающие поговорить с больными?
Медсестра: У нас не всегда хватает персонала, и телефоны установлены для того, чтобы пациенты могли в случае необходимости вызвать медсестру по внутренней линии. Кроме того, если например пациент хочет, чтобы ему доставили какую-нибудь книгу, он может напрямую связаться с книжной лавкой и сделать заказ. Правда, для этого нужно подождать соединения через коммутатор. Наши диспетчеры работают круглосуточно - в три смены, по восемь часов каждая. Впрочем, в палатах у так называемых "абсолютно спокойных" пациентов телефон отключен и не звонит.
МИСИМА ЮКИО
ГАЗЕТА
Молодой муж Сатоко вечно занят. Вот и нынче вечером, пробыв с женой до десяти, он опять садится за руль, желает ей спокойной ночи - и мчится на очередную встречу.
Муж у Сатоко - киноактер. Хочешь не хочешь, а приходится Сатоко терпеть все эти ночные, деловые его свидания, на которые он никогда не берет ее с собой. Давно уже привыкла она ловить такси и уезжать в одиночку домой, в кварталы Усигомэ. Дома ждет двухлетний ребенок...
И все-таки в этот вечер Сатоко вдруг захотелось слегка прогуляться.
Как страшно теперь возвращаться одной, среди ночи, в атмосферу их дома. Неотвязная мысль - о том, что следы крови, как ни оттирали, все еще проступают в гостиной...
Вчера, наконец-то, закончились невыносимые хлопоты и суета, не передать словами! - после всего, что случилось. И Сатоко все же надеялась, что весь сегодняшний вечер, когда обоим так важно было развеяться, муж будет с ней до конца. Но - продюсер пригласил-таки его поиграть поздно ночью в маджян, и сегодня он уже вряд ли вернется домой.
Сатоко была по-настоящему красивой девушкой. За свой маленький рост и чрезвычайную впечатлительность еще в школе заработала она себе прозвище - "Терьер". Беспрестанные страхи и переживания по мелочам не дали ей располнеть. Отец у Сатоко был директором кинокомпании; так вышло, что дочь влюбилась в киноактера - и дело увенчалось удачным браком.
Помимо обыденных развлечений, настоящей страстью Сатоко было состраданье чужим невзгодам. Хрупкость натуры ее проступала, как на картине, в хрупкости тела и тонких чертах лица.
И весь сегодняшний вечер воспоминанья о том, как муж, повстречав в ночном клубе приятеля с женой, с азартом и во всех подробностях рассказывал о происшедшем, отравляли ей настроение.
Природа наделила Сатоко богатым воображением. Супруг же ее, молодой красавец в костюме американского покроя, были лишен его начисто. Повидимому, если воображение - неотъемлемая часть работы, в
Весенний снег
Море Изобилия
Перевод (с японского) Елена Стругова
1
Когда в школе речь зашла о японо-русской войне, Киёаки Мацугаэ спросил своего друга Сигэкуни Хонду, хорошо ли он помнит то время, но у Сигэкуни в памяти смутно всплывало лишь одно событие: он запомнил только, что его довели до ворот посмотреть на гирлянды бумажных фонариков. В год, когда закончилась война, им было по одиннадцать, и Киёаки казалось, что можно было бы запомнить что-то более определенное. Одноклассники, с уверенностью рассказывая о тех событиях, большей частью расцвечивали свои воспоминания, настоящие или мнимые, тем, что слышали от взрослых.
В семье Мацугаэ двое дядей Киёаки погибли на той войне. Бабушка до сих пор получала за сыновей пособие, которое выдавалось семьям погибших, но не пользовалась им и клала деньги на домашний алтарь.
Может быть, поэтому среди хранящихся в доме фотографий с той войны больше всего запала в душу Киёаки фотография "Заупокойная служба у храма Токуридзи", с датой 26 июня 1904 года.
Коричневатая фотография была совсем непохожа на множество других военных снимков. Ее композиция впечатляла художественностью: несколько тысяч солдат умело расположены как персонален на картине, весь эффект сосредоточен на высоком из некрашеного дерева могильном знаке, стоящем в центре.
Вдали видны неясные очертания высоких гор, у их подножия слева - полого поднимается широкая долина, справа - редкий лесок исчезает за пыльным горизонтом, и там, между деревьями, просвечивает желтое небо.
Шесть больших, высоких деревьев возвышаются на переднем плане, не нарушая общего вида и оставляя свободное пространство. Не разобрать, что это за деревья, но будто слышишь, как печально они колышут листвой.
Расстилающееся вдали поле мерцает неярким светом, а здесь, вблизи, клонится к земле буйная трава.
Точно в центре кадра - мелкие, чуть различимые: могильный знак из некрашеного дерева и покр
