1

Он приехал к нам в долину летом восемьдесят девятого года. Я тогда совсем мальчонкой был, едва сравнялся макушкой с задним бортом старого отцовского кухонного фургона 1. В этот день — к вечеру уже близилось — сидел я на верхней жерди ограды нашего маленького кораля, грелся на солнышке — и тут увидел его на дороге, далеко, там где она сворачивает из открытой прерии в нашу долину.

Воздух у нас в Вайоминге чистый, так что я видел его ясно, хоть он и находился еще за несколько миль. С виду в нем не было ничего такого примечательного, обыкновенный одинокий всадник, приближающийся к кучке деревянных домишек, которую мы называем нашим городком. Попозже я заметил двух ковбоев — они с ним разминулись на дороге, а после остановились и уставились ему вслед, и позы у них были любопытные и страшно внимательные.

А он продолжал ехать ровным шагом прямо через городок, не придерживая коня, пока не добрался до развилки дорог в полумиле от нашей фермы, ниже по течению. Одна дорога сворачивала налево, через брод на реке, к большому ранчо Льюка Флетчера, а другая пробиралась вдоль правого берега, на котором мы, гомстедеры 2, застолбили себе участки рядком вдоль долины. Он немного помешкал, выбирая, куда свернуть, а после снова двинулся ровным шагом по нашей стороне.

Что меня первым делом зацепило, когда он подъехал поближе, так это его одежда. На нем были брюки из темной ткани вроде сукна, заправленные в высокие сапоги и затянутые на талий широким поясом; и сапоги, и пояс были сделаны из мягкой черной кожи, тисненой, с каким-то сложным рисунком. Пиджак из той же темной материи, что и брюки, был аккуратно сложен и привязан к седельной скатке 3. Рубашка — из тонкого льна, яркого коричневого цвета. Вокруг шеи свободно повязан черный шелковый платок. Но вот шляпа у него была особая — не обыкновенный стетсон 4, и не обыкновенного серого или коричневатого цвета. Совершенно черная, мягкая, непохожая ни на одну шляпу, что мне

Разве вся материя не состоит из атомов, а сами они — из мчащихся крох энергии, и одни просты по составу, как водород, другие сложны, как уран, а между — все многообразие оттенков, от простого к сложному? И разве эти атомы, стремительные в газах, более спокойные в твердых телах, не сталкиваются друг с другом, прикасаясь, встречаясь, а часто — смыкаясь все вместе, в любом средоточии материи, в звезде или планете, луне и метеоре, вплоть до самых тех пределов, где все, что только возможно раскрыть и определить, рассеивается в тайне пространства? И разве любое движение, сотрясение этих атомов, где б оно ни произошло, не рождает импульс, что разносится вширь, передаваясь дальше согласно природе соседних атомов? Как это сказал Карлейль? «Падение камешка из моей ладони изменяет центр тяжести во Вселенной, и это — непреложный закон».

Быть может, то же происходит и с людьми, неповторимыми человеческими частицами, что варьируются от простых к сложным, от стремительных к спокойным, которые сталкиваются друг с другом в средоточии, именуемом обществом, цивилизацией. Что ни сделает один или несколько — все шлет импульс, который разносится вширь, передаваясь от частички к частичке, от человека к человеку, в удивительной взаимной связи, составляющей нить бытия. И кто может сказать, скольких частиц коснется импульс, прежде чем канем в тайну окружающего пространства?

Все это бессмыслица, конечно. Вам не понять, о чем идет речь. Да и кто из нас на самом деле до конца понимает другого — что говорит или делает этот другой, во всей глубине смысла? Я и сам не понимаю. Я вижу проблески возможной связи, импульса, переносимого от человека к человеку, и пытаюсь закрепить, выразить его в словах. Быть может, рассказ; но на самом деле и не рассказ, а только отчет об увиденном, да еще загадка и желание понять.

Многие жители маленького юго-западного городка говорили мне, будто он спятил. Жил он миль за двадцать в стороне, в безлюдной засушли